Оренбургский ретро-детектив: казак, приехавший в город на базар, был найден мертвым на Форштадте

_{Демонстрация на Советской улице в Оренбурге, 1922 год}

20 ноября 1921 года, в воскресенье, в Оренбург пришел обоз из станицы Перовской. Среди прочих с ним в город прибыл 27-летний Василий Мищенко — ветеран Первой мировой, бывший казак, который теперь назывался не казаком, а гражданином недавно созданной Киргизской АССР. В город Мищенко пригнал двух рабочих быков. Вместе с другими станичниками он добрался до базара, где очень скоро нашел покупателя на живой товар. Незнакомый мужчина, плюс-минус ровесник Мищенко, бегло осмотрел животных и согласился забрать их не торгуясь, за 4 миллиона рублей. Только денег у него с собой не было — времена лихие, кто ж с такими суммами по улице ходит? Вот отведем быков домой, говорил он, это недалеко, на Форштадте, там и расплатимся. Мищенко отправился с покупателем за деньгами, а землякам сказал, чтобы шли на квартиру, где все они остановились, ставили самовар – он скоро придет.

Станичники добрались до квартиры, напились чаю, а Мищенко все не было. Вот и стемнело, и рассвело уже, пора обратно в станицу ехать, а его нет и нет.

Нашелся казачок четыре дня спустя, на Форштадте. Тело его лежало в мерзлой навозной куче, а голова была прошита насквозь винтовочным выстрелом: пуля вошла в левый висок и вышла из правого.

_{Делегаты Всекиргизской конференции в Оренбурге, 1921 год. Фото из фондов Российского этнографического музея}

Следствие ведут казаки: как станичники сами нашли подозреваемого

24 ноября в Оренбург приехал тесть казака Мищенко, 45-летний Андрей Никитенко, бывший урядник казачьего полка (это примерно соответствует нынешнему сержанту). При нем был 20-летний Сергей Мироненко — обозник, который приезжал в Оренбург вместе с пропавшим Мищенко, видел его последним, и, главное, мог опознать таинственного покупателя. Они стали бродить по скотным рядам и обнаружили тех самых быков. Но продавал их молоденький 18-летний паренек. И цену он запрашивал уже другую: 4,5 миллиона. Разговорившись с ним, старый казак понял: это, как сейчас бы сказали, «перекуп». В 1921 году советская власть еще не сильно притесняла таких дельцов, и многие жили с этого ремесла: покупали скотину подешевле — сельчане готовы были хорошо уступать, лишь бы получить деньги сразу, без проволочек, — а продавали не торопясь, сильно завышая ценник… Примерно та же ситуация, что сейчас с автомобилями. Так вот: шустрый паренек рассказал, что быков купил буквально вчера за 3,8 миллиона, теперь продает. А у кого купил-то? Паренек побегал глазами по толпе и ткнул пальцем: да вот же, у него.

Мироненко пригляделся — точно, это давешний покупатель, который пропавшего казака домой к себе увел! Станичники не стали пороть горячку и спокойно подошли к нему.

Из показаний свидетеля Сергея Мироненко:

— Я спросил его: ну как, товарищ, быки хорошие? Он мне сказал, что нет, один плохой, и он их уже продал за 3 800 000 рублей. Я ему на это сказал: а того человека, который тебе продал быков и пошел с тобой получать деньги, его и сейчас нет. Он сказал: а что я, разве за ним глядел, разве мне его нужно?

После этого казаки скрутили подозрительного типа и доставили его в угрозыск. Там их выслушали, показания запротоколировали и поехали к подозреваемому — производить обыск.

На окраине Форштадта, в доме на улице Черновской (сейчас это улица Донецкая), где покупатель жил со своим старшим братом и его семьей, агенты угрозыска обнаружили винтовочный обрез и 3 миллиона 947 тысяч советских рублей. А в степи за огородами, куда местные жители вываливали навоз, «на задах в 60 саженях от дома подозреваемого», нашли и труп Мищенко.

_{Фото погибшего казака Мищенко. Оно подшито к архивному уголовному делу, хранящемуся в объединенном госархиве Оренбургской области}

Страшный дом в оренбургском Форштадте

Подозреваемого звали Сергеем Нечаевым. В свои 28 лет он был человеком много повидавшим и битым жизнью. Уроженец Чеботаревского хутора в Орском уезде (сейчас это Кувандыкский район), крестьянин по сословию, в возрасте 21 года он был призван в армию – началась Первая мировая. Правда, на фронт его сразу не отправили, служил в Даурии — охранял железную дорогу на границе с Монголией. Потом судьба запихнула его в матросы Черноморского флота, а в 1918, уже в Гражданскую, — в кавалеристы, пришлось рубиться с белыми корниловцами на территории Орловской губернии. Последнее место службы — Тамбовщина, пехотный полк, участие в подавлении Антоновского мятежа. Богатая, в общем, боевая биография длиной в 7 лет. В 1921 году он демобилизовался, начал было работать в Орске сапожником, но дело не пошло. Тогда он перебрался в Оренбург, к старшему брату Тимофею — поселился у него на Форштадте, так же шил обувь, но основным источником его дохода стала скототорговля — проще говоря, он вошел в число тех самых «перекупов» и всеми днями пропадал на рынке.

_{Документы Сергея Нечаева из архивного уголовного дела}

Его брат Тимофей, 30 лет от роду, тоже сапожник, на войне не был, но в свое время покатался по Оренбуржью с ружьишком за плечом — до революции он служил объездчиком у купца Савинкова. Объездчик — это кто-то типа лесника или егеря. Тимофей жил в лесу, и оружие ему было нужно для защиты от зверей, ну, а порой приходилось и пугнуть лесорубов-браконьеров… Ствол винтовке, объяснил он агенту угрозыска, был обрезан для удобства, чтобы за ветки не цеплялся, так многие делали. Конечно, по окончании службы оружие следовало сдать, Советская власть следила за этим строго, но он как-то позабыл об обрезе, вот оружие и валялось дома — нарушение, конечно, но не очень серьезное.

Помимо братьев, в форштадтском доме жили жена Тимофея и их 7-летняя дочка.

Не ограбление, а честная сделка: версия братьев Нечаевых

Сергей Нечаев следователям объяснил: дескать, быков он у Мищенко, действительно, купил. Повел в дом брата, чтобы рассчитаться, но по пути (где-то на Форштадте, но он не помнит, где именно) казака окликнул какой-то человек (лица его Нечаев, конечно, тоже не запомнил) и позвал на пару слов. Коротко поговорив с этим человеком, Мищенко подбежал к покупателю и потребовал расплатиться немедленно. Нечаев достал из-за пазухи 4 миллиона рублей (они и сразу там были, просто он не хотел показывать деньги на людном базаре) и отдал казаку. Тот пачку принял и убежал со своим знакомцем. Ну, а Мищенко привел быков домой, обнаружил, что сильно за них переплатил, и уже на следующий день повел на базар — продавать дешевле, чем взял. Так что он себя не виновным, а скорее пострадавшим чувствует.

Брат его подтвердил: дескать, да, Сергей пришел с базара с быками, быки оказались негодные, и решено было их продать поскорее. Александра, жена Тимофея, заявила, что в тот день ходила проведать старых родителей, а вернувшись, застала своего мужа и его брата ругающимися из-за цены, которую Сергей заплатил за бракованную скотину…

Естественно, их версия (при том, что в доме хранится нелегальный обрез, а за огородом этого дома лежит труп, в голове которого имеется дырка того же калибра, что и у обреза) показалась чекистам не слишком убедительной, и братьев поместили в дом лишения свободы — что-то вроде нынешнего СИЗО. А 28 февраля 1922 года в нарсуде состоялось заседание по делу об убийстве.

Три суда над обвиняемыми в убийстве

Народный суд тогда располагался в здании воскресной школы, отобранной у Покровского храма — храм этот и сейчас есть, он располагается на улице Яицкой — ну, а в 1922 году улица называлась Извозчичьей. Сам храм закрыли только в 1933, разместив в нем столярную мастерскую, а тогда, в 1922, там еще проводились церковные службы, но в том же дворе, в десятке метров, выносились приговоры — удивительные, конечно, были времена…

_{Такими повестками свидетелей приглашали на суд в церковном дворе. Документы из архивного уголовного дела}

Судя по протоколу (велись они тогда очень лаконично, каждую мелочь, как сейчас, в них не вписывали, братья Нечаевы ничего нового не сказали, повторив каждый свою версию. Итогом стал приговор:

— Именем КССР Рос. Фед. народный суд ГубЧК в публичном заседании разобрал дело 24… и приговорил: граждан Нечаева Тимофея Васильевича 30 лет, Нечаева Сергея Васильевича 29 лет подвергнуть лишению свободы, а дело передать в Губревтрибунал для привлечения к высшей мере наказания.

Дело в том, что народный суд приговаривать людей к смерти не мог, на это требовалось решение трибунала. И 28 апреля братья предстали уже перед тремя членами трибунала: некими Кочкиным, Фокиным и Шарониным. Заседание началось в 12 часов, а уже в 13:35 трибунал вынес приговор: «Нечаева Сергея Васильевича и Нечаева Тимофея Васильевича разстрелять».

_{Протокол ревтрибунала. Документ из архивного уголовного дела}

Под суровыми приговором были поставлены три подписи. Две — просто так, а одна — с припиской «особое». Дело в том, что Шаронин отказался признавать братьев виновными. И настоял на том, чтобы это было должным образом запротоколировано. Вот его «особое мнение». Похоже, написано его рукой, и почерк интересный – как у ребенка или недавно выучившегося грамоте человека:

_{«Особое мнение». Документ из архивного уголовного дела}

— Особое мнение по делу №79 онечаевых сергее и тимофее заключается в том что обвинение нечаевых в убистове мищанкова признать доказаном не могу потом что обвинительных материялов в дели точных нет. ЧВРТ [член военно-революционного трибунала] Шаронин.

Это особое мнение существенно меняло дело. Председатель губернского трибунала Башилов (сейчас в Оренбурге есть улица его имени) отправил телеграмму в Верховный трибунал, откуда сразу же прилетел ответ: исполнение приговора приостановить.

_{Документы из архивного уголовного дела}

У братьев появился шанс — ну или, как минимум, отсрочка.

Чистосердечное признание в двух противоречащих друг другу версиях

А следом за этим начали происходить очень странные вещи.

Уже на следующий день старший из Нечаевых, Тимофей, написал из тюрьмы письмо на имя комиссара юстиции. Всю вину он брал на себя, выгораживая брата:

— Я, Тимофей Нечаев, отрицал вину свою, но в настоящее время желаю сознаться в совершенном преступлении и указать моих соучастников, брат же мой Сергей Нечаев в этом деле не участвовал. Прошу Вас, Комиссар юстиции, сделать распоряжение трибуналу о том, чтобы дело по обвинению меня и моих соучастников было вновь пересмотрено.

Желал ли Тимофей спасти брата, или просто хотел потянуть время до казни, рассчитывая на то, что чекисты клюнут на упоминание о каких-то соучастниках и захотят «распутать клубок»? Могло быть и то, и другое.

_{Документы из архивного уголовного дела}

Через две с небольшим недели в тюрьму прибыл уполномоченный Верхтриба по фамилии Бондин. Он последовательно опросил и запротоколировал показания обоих братьев. Приведем протоколы в слегка сокращенном виде.

Показания Сергея Нечаева:

— До половины 1921 года я находился в рядах Красной Армии, в последнее время — в 3-м стрелковом полку и был на фронте в Тамбовской губ. против банды Антонова, откуда и был демобилизован. По месту постоянного жительства я застал семью свою, состоящую из матери, отца, брата 8 лет и сестры 15 лет, в тяжелых материальных условиях… Переехал в Оренбург, где проживал брат Тимофей. Занимался пошивом и починкой обуви, иногда торговлей скотом. Накануне убийства, 21 ноября 1921, в разговоре с братом и женой его Александрой, они предложили мне тот план, который и был потом выполнен: пойти на базар, закупить скот, привести продавца в дом, где мы его и убьем… Я первый ударил Мищенкова столовым ножом в голову, от какового удара он упал, и я нож бросил, но брат Тимофей тем же ножом нанес Мищенке еще несколько ударов в голову. Потом мы все трое труп Мищенки скрыли сначала в погребице, а вечером перенесли его в навозную кучу.

Показания Тимофея Нечаева:

— Мы все трое, я, брат Сергей и жена Александра уговорились о том, чтобы у кого-либо купить скот, а потом продавца завести к себе на квартиру и убить. Инициатива эта исходила от брата Сергея… По приходе Сергея и Мищенко я из дома удалился, жена же и Сергей остались с Мищенкой. Уходил я на время, ока они будут убивать Мищенко. Брат Сергей убил Мищенку подоской от оси [подоска — по словарю Даля, «железная полоса, врезанная в ось телеги, чтобы она меньше терлась»]. Я не убивал, но участие в сокрытии трупа я принимал. Указание мое в заявлении о том, что я совершил убийство, ныне отрицаю, так как оно было сделано ошибочно. Жена моя Александра ныне в Ташкенте, куда она уехала месяца три назад, точный адрес не знаю.

Итак, оба брата сознались — каждый чуть по-своему, переложив друг на друга роль инициатора убийства, — в преступлении. Но насколько можно верить их рассказу? Вы сами как считаете?

Понятно, что теперь, спустя сотню лет с лишним, уже не докопаешься до правды, но что братья врали члену Верхтриба (или, как вариант, он врал, записывая их показания), можно утверждать с уверенностью. По очень простой причине: один уверял, что Мищенко был убит ножом (в современной криминалистике это называется «множественные колото-резаные ранения»); второй говорил, что голову ему проломили тяжелой железкой («травма, нанесенная тупым предметом»). При этом фельдшер, проводивший осмотр трупа Мищенко, четко зафиксировал сквозное огнестрельное ранение, причем уточнил даже, что на коже головы имеется пороховой ожог, что свидетельствует: выстрел производился с близкого расстояния, практически в упор. Да, это был не судмедэксперт, и даже не врач — просто фельдшер. Да, у него не было современного оборудования, не было условий для качественной экспертизы (при этом наверняка был военный опыт — только что одна за другой отгремели Первая мировая и Гражданская)… Короче, спутать рану от ножа или, тем более, от железной полосы с огнестрельным ранением он никак не мог. И братья, если это действительно рассказывали они, рассказывали следователю сказки. Зачем — поди теперь пойми.

Так или иначе, их объяснения Верховный трибунал республики вполне устроили. И 17 мая 1922 года кассационная коллегия Верховного трибунала Киргизского ЦИК «нашла, что поводов к отмене приговора в деле не имеется, а потому определила: приговор оставить в силе».

Что было дальше? На следующий день Верхтриб отправил в дом лишения свободы одну бумажку. А еще через день оттуда в ответ прилетела другая бумажка.

_{Документы из архивного уголовного дела}

Казака Мищенко, пришедшего в Оренбург продавать быков, братья Нечаевы пережили меньше, чем на полгода. Правосудие в то время вершилось быстро.